Леонард ВАРФОЛОМЕЕВ: «Мой мозг всегда в трудах»

В канун этого года Леонарду Ивановичу Варфоломееву исполнилось 70 лет. Но так повелось, что в срок он отмечает юбилеи лишь в узком семейном кругу. Перед Новым годом в театре жаркие будни, не до юбилейных торжеств. Все самое интересное откладывается на месяц. Завтра в театре бенефис самого народного челябинского артиста. У бенефиса громкое название «Верую!» Во что же верит Леонард ВАРФОЛОМЕЕВ? Об этом вы узнаете из нашего с ним разговора.

Без восторгов
— У каждого свое определение взрослости. 70 лет — это уже старость или зрелый период взрослого человека?
— Только сейчас почувствовал, что мне 70. Когда стал вот эти приглашения на бенефис друзьям разносить. Вдруг открыл, что какой-то важный рубеж я перешел… хотя внутренне стариком себя не чувствую. Но это уже и не взрослость. Взрослый мужчина желает любить женщину…
— А если говорить о профессии?
— Вот смотрю я на Борю Петрова. После репетиции он идет в джим, занимается на спортивных снарядах. А мне уже и этого не хочется, прихожу домой — и на боковую.
— Но было время, когда и вы любили спорт? Помнится, даже с артистами МХАТ в футбол играли.
— Было такое однажды. Веселый был матч. А спектакли, которые МХАТ тогда привез, — скучными. Я уснул на одном из спектаклей — это невероятно. Ведь пересмотрел в этом театре почти все, когда учился в ГИТИСе и когда работал у Бориса Ивановича Равенских в театре имени Пушкина. Это были совсем другие спектакли. И я сказал об этом Ефремову.
— Что же он ответил?
— Он застеснялся, ответил: «Я знаю». Хотя как его винить? Это было время «шептального реализма» — все на сцене вдруг заговорили по-киношному. Правда, положительный результат был. Соединение «шептального реализма» с театром породило хорошее телевизионное кино. Артисты театра стали хорошо вписываться в кино, была найдена «золотая середина». Но нет ничего лучшего для театра, чем система Станиславского. Недаром американцы Станиславского на вооружение взяли. Все время туда ездят, преподают и Михаил Козаков, и Анастасия Вертинская — она очень хороший педагог. Так же как у нас здесь Татьяна Скорокосова. Знаете, что в этом деле главное? Терпение. Анкор, еще анкор! Над студентом надо работать. Иначе отмщение невероятное. Этот человек просто погибнет в театре. Он не станет профессионалом, а наша профессия жестока. Владеть залом меня обучали маститые артисты одесского театра, во время войны этот театр переехал в Новосибирск… Вот они меня учили: «Леонард, неверно работаешь!» Они не говорили «хорошо» или «плохо», говорили «неверно!» Не должно быть в нашем лексиконе восторгов: «как прекрасно!», «как замечательно!»… Как же замечательно, когда ты столько сил истратил на эту сцену, потому что неверно работал? Это в самодеятельности все легко и здорово.

И грустно, и смешно
— Но ведь начинали-то вы в любительском театре?
— Начал заниматься в самодеятельном театре ЧТЗ, где были замечательные ленинградские педагоги. И как потом в ГИТИСе освобождался от самодеятельности! С тех пор самодеятельность ненавижу.
— Вы сразу поступили в ГИТИС?
— Нет. Первый раз меня не приняли. Кстати, мы с Андреем Мироновым вместе тогда поступали. И его тоже не приняли. Ни мать, ни отец ему не помогали. И наверное, это правильно. Никогда не надо толкать человека в искусство. Лучше быть средним инженером, чем средним артистом. Артист по своей внутренней структуре очень раним, реагирует на все, тонкокож — что в нем творится, когда бывают неудачи! Боже мой — лучше не знать.
— Как встретил ГИТИС во второй раз?
— Когда прочли мою фамилию, я закричал: «Прочтите еще!» — «Да, Варфоломеев, вы приняты». Так началась удивительная жизнь. В девять часов утра я прибежал раньше всех и ждал… Открылась дверь, сначала появилась громадная трость, потом вошел громадный человек, бросил на стол громадный портфель и начал читать: «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса…» Вот тут я понял, что я в ГИТИСе! Нас взяли 20 человек, и на каждого приходилось по восемь педагогов, если все разложить: история зарубежного театра, история зарубежной литературы, история русского театра, история изобразительного искусства, фехтование, пение, танец… Мы были молоды, и нам было очень весело. Люблю рассказывать случай, как мы сдавали историю изобразительного искусства. Одному из студентов друг дал шпаргалку. Тот пошел отвечать: «Великий итальянский художник Джорджопе…» — «Что-что???» — «Великий итальянский художник Джорджопе…» — «Идите!» Все сдохли. Он не понял: «н» была написана как «п» — он так и переписал.
— В театре все изменилось?
— Театр — это грустно, трагично и вместе с тем смешно. И артисты трагикомичны. Нам, как никому другому, надо обладать чувством юмора. Даже в трагедии надо всегда искать долю юмора. Жизнь вообще очень трудна, но относиться к ней надо с юмором. Что для меня театр? Вот Гафт написал, который на своем хребте познал, что есть театр: «Театр — чем он так прельщает? В нем умереть иной готов! Как милосердно Бог прощает артистов, клоунов, шутов. Зачем в святое мы играем, на душу принимая грех? Зачем мы сердце разрываем? За деньги, радость, за успех? Зачем кричим? Зачем мы плачем, устраивая карнавал? Кому-то говорим — удача. Кому-то говорим — провал. Что за профессия такая? Уйдя со сцены, бывший маг, домой едва приковыляя, живет совсем-совсем не так. Но вымысел вас погружает туда, где прячутся мечты. Иллюзия опережает все то, во что не веришь ты. Жизнь коротка, как пьесы читка. Но если веришь — будешь жить. Театр — сладкая попытка вернуться, что-то изменить…» Поразительное стихотворение. Я согласен с ним на все сто.

Мир иллюзий
— Вы пришли в театр за иллюзией?
— Мне 70 лет, и я вспоминаю, как все начиналось. Здесь, в Челябинске. Почему я так захотел стать артистом? Обыкновенный мальчишка, носившийся по улицам на коньках, прикрученных к валенкам, с палкой вместо клюшки. Но в трофейном кино я увидел совсем другую жизнь: очаровательная Вивьен Ли, Кларк Гейбл… И я, ЧТЗовский паренек, никогда не видевший такой красоты, такой любви удивительной, был поражен. Неужели все это на самом деле может существовать в мире? Совсем не то, что я привык видеть, — серый город, заводские трубы, разбитые дороги, машины, везущие жмых, который мы ели в войну и после войны. И мне захотелось красоты. Так появилась мечта стать артистом. И когда уже с Василием Лановым вместе работал в спектакле «Антоний и Клеопатра», я написал на зеркале своем в гримерке: «Вызываю на соцсоревнование Лоуренса Оливье». Ха!
— Возмечтать о красивой жизни и не остаться в столице — что это? Нежелание рисковать или особая любовь к родному городу с разбитыми дорогами и заводскими трубами?
— Еще одно стихотворение: «На том берегу были райские кущи, где яблоки рдели на каждом шагу. На том берегу и хлеба были гуще, был лес зеленее на том берегу. На том берегу, как на праздничном блюде, зимой голубели цветы на снегу…» Оно длинное, но самая главная строчка — «…и сердцем прозревши, увидел впервые свой берег — прекрасный, как сказочный сад».
— Видимо, вы уже тогда были взрослым человеком…
— Во всяком случае, в то время я ушел от друзей, которые пьянствовали и гуляли. Если бы я с ними остался, не было бы сегодня бенефиса. Приехал сегодня ко мне младший сын Антон из Москвы… Я счастлив. А он грустный — трудно в Москве. Хотя талантливый парень. Я ему говорю: ты не понимаешь! Ты уже весь мир объездил, столько всего увидел — это же счастье пройти такой путь! Но знаю, как это трудно. Признаюсь, я тогда убежал от несчастной любви. И я — народный артист Челябинска, своего города! Разве это не счастье?!
— Но ведь убежали еще и из прекрасной труппы театра имени Пушкина?
— Где с Володей Высоцким вводились в «Аленький цветочек» на роль Лешего. А курировала этот ввод Фаина Георгиевна Раневская. И она мне сказала: «Хорошо ввелись, молодой человек» (Леонард Иванович произносит это голосом Раневской).

Казус Высоцкого
— О Фаине Георгиевне так много сегодня пишут и говорят…
— И я мог бы целую книгу написать. Мы были на гастролях в Екатеринбурге. В то самое время, когда трагедия случилась на «Маяке». Многие, узнав тогда об этом, быстро «заболели» и уехали. А она осталась. Как ее встречала публика! Она готова ее была на руках повсюду носить! И вот мы возвращаемся после репетиции, Фаина Георгиевна споткнулась о трамвайные рельсы: «Сломала! Сломала!» Но оказалось, нет, не сломала она ногу. Ушибла. Ей все советы дают. И кто-то говорит про уринотерапию. «Но я не хочу в туалет», — восклицает Фаина Георгиевна. И тогда наша Катя предлагает: «А давайте я». Сделали компресс. Проходит несколько минут, и Раневская кричит: «Катя, Катя, никто не поверит! Ты же народную артистку обос…».
— С Высоцким вы подружились?
— У него было много друзей. На гастролях в Риге нас поселили в одном номере. Он и ночи там не ночевал. У него и в Риге было много знакомых, друзей. Однажды вечером Володя ввалился в номер с компанией. А в руках охапка гладиолусов, прямо с луковицами, с комьями земли… Утром я слышу — шум, ругань под окнами. Выглядываю в окно, а там клумба пустая. Быстро сооружаю табличку «Не убирать» и вешаю на дверь нашего номера. Потом несколько дней партиями выношу в портфеле гладиолусы из номера на мусорку.
— А еще в вашей биографии были концертные бригады, с которыми вы объехали всю целину.
— Много было в этом доброго и смешного. У меня был конферанс с Мартынюком. Я играл на бубне, и, ко-
гда заболел опереточный артист, я его заменил: «Ты слышишь, Марица, я должен жениться…» Был в нашей бригаде Иосиф Кобзон, он стоял на контроле и рвал билеты. Недавно мы вспоминали это. Я уважаю Иосифа, он многим артистам помогает сейчас. А наш администратор Кукушкин исполнял просто пулевой номер с балалайкой — она плавала в воздухе, кувыркалась… Что он вытворял! И при этом играл виртуозно. Я такого по сей день не видел. Где теперь этот Кукушкин? В Акмолинске был, помню, последний концерт, после концерта сели кружком с бутылкой вина, и выдавалась зарплата по кругу: три рубля, три рубля, три рубля, пять, пять, пять… десять, десять, десять… вот так раздавали деньги. Однажды после концерта в ночь поехали, заснули в дороге, и вдруг мать-перемать: «Куда вас несет?» — «Мы едем с концертом». — «Какой концерт? Вы знаете, куда попали? На Байконур!» Страшное дело. А мы-то удивлялись, что солнце в какой-то пелене и дождь странный — теплый-теплый… Нас заперли в каком-то домике, забрали паспорта. Но кормили. Три дня выясняли, кто мы и зачем. И когда выяснили, посадили на машины, показали дорогу: «Чтобы духу вашего не было! Из-за вас два хороших человека с постов полетели».

Режиссер у плиты
— Есть или был актер, которого вы обожали, который вас завораживал?
— В кино это Пек и Оливье. В театре самое большое удовольствие я получал от игры Евгения Евстигнеева. Он был настолько свободен и красив — его нельзя было не любить. Женщины от него были без ума, хотя он был не красавец. Мне рассказывал бывший актер (он был у нас режиссером), как вводился в спектакль «Голый король». Вызубрил свой монолог ткача, выскочил на сцену, проговорил этот монолог с пылом… А Евгений Александрович смотрел на него, смотрел и говорит: «Ты что, серьезно, что ли?» На спектакле! Это гениально!
— Вы любите подобные импровизации на сцене?
— Еще бы. Это дорогого стоит. Однажды в «Любови Яровой» Коля Ларионов, он там меня расстреливает, говорит привычную фразу: «Грознов, к стенке!» — нажимает на курок, а выстрела нет… Он снова повторяет: «Грознов, к стенке!» Нет выстрела! И тогда я говорю: «Пух!» — и падаю. А Коля произносит: «Из бесшумного».
— А зал как отреагировал?
— Зрители глаза таращат, не могут понять, что происходит. Да-а-а, в театре не без этого. Это же живой организм.
— В чем сегодня кроме театра находите радость?
— Очень люблю готовить. И люблю покупать продукты. Вот тут я режиссер. Продукты — это мои артисты. Они же живые! Расскажу случай. В нашем доме живет растение. Не помню его названия. Оно зимой выпускает огромные прекрасные цветы. И вдруг начало гибнуть. Клара его и поливает, и переставляет — а оно не цветет и роняет листья. И вот, когда остался один листок, жена просыпается ночью и говорит мне: «Цветок мне сказал, что его грызут черви». Когда она вытащила его из горшка, там действительно был целый клубок червей! Теперь я с ним разговариваю как с живым.
— Леонард Иванович, поведайте тайну своего имени. Почему вас так назвали?
— Мама моя была детдомовкой и очень любила Леонардо да Винчи.
— Вас не дразнили в детстве из-за необычного имени?
— Меня все звали просто Лин. И не было у меня комплекса по поводу моего имени. У меня всю жизнь только один комплекс — не могу быстро выучивать текст. Я сижу над ним днем и ночью. Утешаю себя только одним — для мозга полезно. Мой мозг всегда в трудах.

Из досье «ВЧ»
Леонард ВАРФОЛОМЕЕВ
•  Народный артист России.
•  Родился 28 декабря 1936 года в Челябинске.
•  Окончил ГИТИС в 1960 году.
•  Работал в театре имени Пушкина (Москва), театре «Красный факел» (Новосибирск).
•  С 1968 года — ведущий артист Челябинского театра драмы.
•  Диапазон его таланта универсален. Леонард Иванович сыграл более 100 ролей на сцене и несколько десятков — в кино.
•  Фильмография: «Воздухоплаватель» (1976), «Меня ждут на земле» (1975), «Прогулка, достойная мужчин» (1979), «Мужики» (1981), «Чужие здесь не ходят» (1985), «ЧП районного масштаба» (1988), «Челябумбия» (2004) и другие.
•  Сегодня играет в спектаклях «Вишневый сад», «Дядя Ваня», «Поминальная молитва», «Зеленая зона» и других.
•  Жена Клара Антонова, бывшая балерина. Два взрослых сына. Оба выбрали творческие профессии.

Светлана СИМАКОВА.
Фото из семейного альбома.